Життя на узбіччі «Сапсана»-2

Коли потяг збиває людину, він не зупиняється, навіть не гальмує. Нема сенсу, бо гальмівний шлях його зазвичай понад тисячу метрів. Про драматичне життя росіян на узбіччі траси швидкісного потягу Москва-Санкт-Петербург читайте в продовженні  репортажу  кореспондентів «Новой Газеты», який Укрінформ публікує в рамках спільного проекту - «Невідома Росія».  Початок тут.

Шлюз

213 км от Москвы, 437 км от Санкт-Петербурга

Станция Шлюз - это четыре одноэтажных кирпичных дома и перрон. Все. Деревня Лисьи Горы в двух километрах от станции не видна за пролеском, и кажется, что Шлюз абсолютно отрезан от мира. Впрочем, так оно и есть.

Теперь на станции Шлюз останавливается ровно одна электричка в сутки. 8.26, Бологое-Тверь, стоянка - 1 минута. А в сторону Бологое не останавливается вообще ничего. Но мимо ежедневно пролетает 22 электрички, 16 «Сапсанов» и десяток скорых.

- Мы действительно живем на обочине, - говорит Анна Чеславовна.

Анна Чеславовна Матижева и "Сапсан"

Анна Чеславовна Матижева (в девичестве - Сенкевич) похожа на барыню с картин Кустодиева. Полная, дородная, руками не машет - водит. Чистокровная полька, в молодости и представить не могла, что ее занесет в такую глушь.

Она родилась в Белоруссии, в городе Лада. Вышла замуж за военного, в Феодосию - «обольстилась морем и звездами на погонах». Когда ее старшему сыну исполнилось 3, а младшему - год, ее «окончательно заела гордость». Забрала детей, поехала в Москву. Но до Москвы не доехала, осела в Шлюзе.

Эти четыре кирпичных строения называют «казармами». Что это такое на самом деле, не помнят даже старожилы. Когда Анна Чеславовна въехала в свою «казарму» - «самозахватом, узаконила потом», в крыше была дыра, а печку топили по-черному. «Первое время такими слезами тут выла. А сейчас ничего».

Сейчас действительно ничего. В доме Анны Чеславовны - пластиковые окна, три телевизора, стиральная машина, попугай, который говорит «одно ругательное и одно матерное слово». А еще есть баня, три кошки, две собаки, 12 кур, «из которых три петуха», сливовые деревья, грядки со свеклой, бобами и горохом и выкопанный прудик с карасями. Есть даже совсем роскошь - кирпичный туалет.
Анна Чеславовна работала обходчицей и «монтером путей обыкновенным». Отвечала за участок в три километра, но обходила и 15. «Шпалы меняла, рельсы меняла».

Летом следила, чтобы не было «выброса пути»: на жаре рельсы расширяются, расходятся, и поезд может «слететь». В 2005-м вышел закон, «чтоб всех баб убрали с самой железки», и Анна Чеславовна перебралась на перрон. Работала на перронном контроле в Твери и контролером в поездах, но не хватало «жесткости». И Анна

Чеславовна устроилась в 4-ю горбольницу Твери - развозила еду по хирургическому отделению...

А потом электрички перестали замечать станцию Шлюз. Можно было ходить пешком до Локотцов - следующей станции - 3 километра по шпалам. Но вдруг оказалось, что с межпозвонковой грыжей и давлением 260 на 140 по шпалам ходить не получается, хотя полжизни она только этим и занималась. Так Анна Чеславовна стала безработной.

Она считает, что дело все-таки в давлении, потому что у ее нынешнего мужа, Владимира, та же самая «профессиональная» грыжа, а он эти 6 километров по шпалам ходить может. Выходит в 3.50 и успевает на тверскую электричку в 4.38. И до сих пор работает на своем вагоностроительном заводе. Жители Лисьих Гор пересели на велосипеды и 8 километров пилят до Лихославля - тоже вариант. Есть и такси. Но дорого - 80 рублей, да и подъезжает оно только к повороту на Шлюз, а это 2 километра от станции. Дальше дороги нет. Так что лучше уж пешком или велосипед.

«Здесь вообще нужен физический труд, - говорит Анна Чеславовна. - Как потопаешь, так и полопаешь».

Сейчас домашняя Лада и даже Феодосия кажется Анне Чеславовне «навроде утренних снов» - очень добрыми, но невозвратимыми. Вся ее жизнь оказалась завязана на железку.

«Я раньше думала, что железная дорога - самая безопасная в мире вещь. Не самолет же, не машина - две железяки и поезд, - говорит Анна Чеславовна. - А все очень страшно на самом деле».

Перечисляя свои прежние обязанности на железке, Анна Чеславовна говорит через запятую: «Людей, на куски разрезанных, собирала».

За 20 лет работы на железке она «собрала» их добрую сотню. «Люди засыпают в электричках. Проезжают свой Лихославль, выскакивают на Шлюзе. Следующей «собаки» не ждут, возвращаются прямо по путям. А с моего опыта: если человек выпил немножко и по путям -  50 процентов, что не дойдет. Зимой больше: по откосам сугробы, и люди идут ровно по рельсам. Не каждый успеет отскочить».

«А иногда и на моих глазах. Мальчик бежит мимо моего дома. «Тебе куда?» - кричу. «Мне в Лихославль». Я говорю: «Стой, электричка проедет сейчас, на ней доберешься». А он: «Тетенька, я дальше побежал». И спрыгнул на пути. И тут 24-ка, «Юность». Радуга красная такая. Он лежит - мешок фарша. Пока ментов вызывали, то-се, чайки, вороны спустились. Сидят, поклевывают уже. Я мужу говорю: «Давай простынкой накроем его». Потом говорили, что был обкуренный. Ни документов, ничего, захоронили как неизвестного. А мама и бабушка его через фото в газете нашли».

«Запомните: когда поезд сбивает человека, он не останавливается, - говорит Анна Чеславовна. - Нет смысла. И если кто-то выскакивает на пути прямо перед паровозом, машинист чаще всего не притормаживает даже. Потому что тормозной путь у скорых обычно за тысячу. А если включать экстренное, вагоны через голову полетят. Просто звонят дежурному: «На таком-то километре человек попал под поезд». Не «мы сбили», а просто - «под поезд». И все, рейс продолжается».

В 2000 году Муромский 182-й искалечил ее сына Гену. Тоже на ее глазах. «Генка спешил на электричку, перебегал пути. Думал, что навстречу электричка ползет, а оказался скорый. Выломана височная кость, правый глаз выпал на щеку. Трепанация черепа, пластика, три года по больницам. «Поэтому и не взяли в армию, и специальности не получил», - вздыхает Анна Чеславовна. Генка халтурит в Москве на стройках, «но что заработает, то и пропьет».

А четыре года назад у Анны Чеславовны погиб старший сын Петя. Разбился в Москве на машине: отказали тормоза. «Полгода пытались выходить, а он все равно умер, - тянет Анна Чеславовна как-то растерянно. - Я думала, тоже сдохну, а надо же, живу еще». И теперь, когда Анне Чеславовне звонят по вечерам, она то и дело говорит:

«Петя, здравствуй». А потом вспоминает.
Анна Чеславовна с мужем и сыном занимает только половину первого со стороны Москвы дома. А во второй живет местная сумасшедшая - Нинка, Нина Ивановна Смирнова. Ее родители тоже были путейцами, а потом умерли. И сейчас Нина одна.

То ли серое пальто, то ли плащ, то ли халат, и розовый платок вокруг головы. В детстве Нина тяжело переболела менингитом. И теперь она орет на проходящие поезда: «Чего хотят?! Зачем ездиют?! Рельсы разгромить! Бомбу кинуть! Повесить и осудить!»

- Нинка, а че там наши соседи-цыгане делают? - подмигивая нам, спрашивает Анна Чеславовна.

- Известно чего! Жарят-парят! Обуваются-одеваются! - орет Нина.

- Нинка у нас - прокурор! - смеется Чеславовна.

- У меня камера есть! - вопит Нинка. - Видно, что тащат! Все цыгане тащат!

Половина Нины кажется другим домом. Спертый запах, груды тряпок по углам, пол устелен обрывками газет. Батареи банок: Нина их собирает и отмывает. Потолок в серых разводах - когда-то тут топилась печь. Сейчас не топится: нет дров, и Нина спит в одежде. На столе, на шкафу, под кроватью - стопки газет. Когда Нина получает свою пенсию  6200, она едет в Лихославль и покупает все газеты, которые найдет в киоске. «На 700 рублей где-то. Знакомая в том киоске работает, на Нинку не нарадуется, - рассказывает Анна Чеславовна. - Кроссворды, спорт - все гребет».

Еще на столе стоят три свежих, очень красивых, с умом составленных букета. Все свободное время Нина собирает цветы.

Анна Чеславовна отдает Нине старые вещи и раз в две недели пускает ее помыться в свою баню. Хотя соседство, конечно, некомфортное: «Нинка ж не топит. Зимой стенка в спальне моей, что с ее половиной граничит, инеем схватывается».

- А дров вы ей не подбрасываете?

- Так все равно у нее дымоход забит!

Ложится Нина не раньше двух: «Хожу! Брожу! За каждым слежу!» - «Иногда спишь, а она стучит в окно бутылкой, - жалуется Анна Чеславовна. - Я ей: «Б...ь, Нина, от...сь, голова болит». А она: «Пусти меня, поговорить хочу». Пускаю. А то совсем одичает».

А еще Нина часами следит за другими обитателями Шлюза - цыганскими детьми. Своих детей у Нины нет. И никогда не будет. Анна Чеславовна шепотом рассказывает, что «Нинка встречалась с одним и понесла, так мать ее в больницу в Тверь, а там все выскоблили и перевязали, чтобы ничего и никого больше».
Второй дом в Шлюзе нежилой. Здесь останавливаются рабочие, когда ремонтируют рельсы. Цыгане живут в двух домах с другого края платформы. Один дом занимают дед Николай и его русская жена Надя. В другом - большая семья: цыганка Лена, ее муж Саша и семеро детей - от года и девяти месяцев до семнадцати лет.

- Саша, Маша, Коля, Света, - начинает перечислять Лена. - Тьфу ты, много их больно!

Она, подбоченясь, стоит в дверях дома. А ее чумазые дети невероятной красоты виснут на перилах, раскачиваются на заборах, бегают в высокой траве. У Русаковых нет ни огорода, ни сада, ни скотины. Заросшая полынью и крапивой земля.

- Чем кормимся? Халтурим. Муж по строительству, я кому огороды копаю. Да 4 тысячи детского пособия. Вот и весь наш бизнес.

Дети собирают грибы и валежник, ягоды и металлолом. В школу никто из них не ходит. «Какая им школа, если одна электричка в день!» - восклицает Лена. Лукавит: Русаковы только год назад переехали из Новгородской области, и школа там была. Просто «у нас это как-то не очень принято. Я сама только 4 класса имею. Учу их сама немножко». Читать и писать маленькие Русаковы не умеет. Кроме старшей, Маши, - она может написать свою фамилию. Вся стена дома исписана мелом: Маша тренировалась.

В доме есть телевизор, и все знания о мире за границей станции Шлюз дети черпают оттуда. Старшие, правда, бывали в Лихославле. В Москве не бывал никто. «Некогда мне с ними кататься!» - смеется Лена.

А вот телефона в доме нет. Был мобильный, но потеряли. И поэтому, когда две недели назад у маленького поднялась температура, вызывать «скорую» бегали к Чеславовне. «Скорая» согласилась доехать «до поворота». И Лена «летела» сначала через рельсы, а потом 2 километра с маленьким на руках.

Анна Чеславовна с цыганами старается не общаться. Во-первых, «грязные». Во-вторых, выкапывали ее картошку. В-третьих: «Зарезала я поросеночка, а мяско засолила в банках. Так они у меня банку-то и с...и!» А было так. Чеславовна оставила подвал открытым... Не подвал - сокровищницу с многолетними запасами. «Раньше с южных поездов покупала персики, вишню, черешню, да и свое закатывала - лечо какое, грибы. Банок 200 за лето получалось». И вот возвращается Анна Чеславовна с работы, а муж ей говорит: «Сиганул кто-то из подвала, прямо мимо меня, и с банкой». - «Ну я сразу к цыганам. - Дверь открываю, а они вокруг банки сидят. Мяса там было - килограмма 4,5, так на донышке только и осталось. Хлеба у них, видимо, не было, еды вообще никакой не было, так они мясо так и ели! Без гарнира!!! - возмущению

Анны Чеславовны, кажется, просто нет предела. - Я орать, а папка их, Саша, схватил лопату и чуть мне голову не размозжил. Я психанула, вызвала ментов, благо друзья надежные имеются. И теперь эти ко мне больше не суются. Только так иногда: дай, мол, грибочков».

Вечернее развлечение на станции Шлюз - смотреть на «Сапсаны». На перрон выходят за полчаса. Все - Анна Чеславовна, Нинка, Лена с детьми, Николай с женой Надей. И сразу же обрывают одичалую сирень - сделать веники от комаров: «Ядовитые скотины».

Но вместо «Сапсанов» по рельсам ползет какое-то чудище с красной мордой.

- Маневровый, что ли? - бросает семилетний Коля.

- Нет, ты че, дурак, это обкатной вагон, - поправляет его Света.

Дед Николай - колоритнейший цыган с беломориной в зубах - хвастается: «Богатый я внуками. 30 их у меня. Четыре сына было еще, выжило, правда, два. И дочка.

Хорошая семья. Настоящая. Большая». Николай 16 лет проработал обходчиком. Теперь следит за детьми: «Хех, усмотришь разве! По рельсам бесы так и скачут!»

«Бесы» довольно смеются.

Два вечерних «Сапсана» обитатели станции Шлюз пропускают молча. Только Маша теребит веревочку на шее - с крестиком и одинокой золотой серьгой.

Потом еще курили и смотрели вслед последней «птичке». Там была Москва.

- Вот ни за какие деньги в этой Москве не стала бы жить, - вдруг сказала Лена. - Каждый день там такая... это... тусовка.

- И не наша это судьба, - сказал Николай.

- И не судьба, - согласилась Лена.

Потом все пошли спать. Только Анна Чеславовна еще немного посмотрела перед сном два свои любимых канала - «Охотник и рыболов» и «Телемагазин». А «прокурор»

Нинка ушла гулять, и не было ее до двух ночи пятнадцати минут, как она нам потом и доложилась.

До станции Локотцы нас провожает сын Чеславовны Гена. 3 километра идем по плитам, которыми выложена колея вдоль рельсов. Вроде по расписанию поездов быть не должно.

Гена рассказывает нам, что скоро у него начнется совершенно другая жизнь. Гена собирается устроиться в центральную больницу Твери работать охранником. «Только учиться на охранника надо целых 10 дней, - объясняет Гена. - А потом все - работа. Можно даже выбить график два через два. Не могу я существовать на этом Шлюзе».
Плиты шатаются и гремят. Шпалы зарастают мхом, лишайником и тонкой травой с белыми цветами.

Электричка Тверь - Бологое
Проезжая Муташелиху
222 км от Москвы, 423 км от Санкт-Петербурга

В электричке весело, даже, пожалуй, слишком. В середине вагона - гогочущая компания.

Женя, Серега, Юра, Антон и его девушка Валя.

Женя, Серега, Юра, Антон и его девушка Валя

Шашлык, пиво, чебуреки, очень паленая водка.

Ребятам жарко, сидят в одних шортах, футболки валяются рядом. Валя обмахивается рукой.

В Твери они дернули стоп-кран. Потому что «не все девушки успели до поезда добежать».

- Рука, бл...ть, затекла его держать. Онемела! - кричит Женя на весь вагон. - Я ору: «Быстрей, быстрей!» А они девушек затаскивают. Эй, девчонки, ну че, спасли мы вас? А? Че молчим?

Судя по кислому выражению лиц, три спасенные «девчонки» уже и сами не рады, что успели на эту электричку.

Женя, Юра, Серега, Антон и Валя вместе ездят на электричке каждый день. Кроме Сереги (он обычно выходит на станцию раньше), они все живут в Калашникове и вместе возвращаются с работы домой.

Женя и Серега - кладовщики. Юра про себя ничего не рассказывает. Антон - «мент поганый», сержант, сейчас учится, как доучится - пойдет на повышение. Валя - тоже пока что учится.

Антон и Валя встречаются уже три года. «На платформе и познакомились, - рассказывает Антон. - Только она в одну сторону стояла, а я - в другую. Так я прямо на рельсы прыгнул, чтобы у нее взять телефон! И закрутилось-завертелось! Давай целоваться, э!» Валя краснеет и отбивается.

«Ментом работать нестрашно, - говорит захмелевший Антон. - Нас же много, и у нас - оружие. Это нас люди боятся! И всякие чмыри нас боятся! Да и какие в Твери преступники? Наркоманы удолбанные одни!»

По проходу пробирается дед, трясет газетами. Газет не берет никто.

Женя вдруг хватается за газету, пытается вырвать. Но дед, оказывается, готов: товар держит крепко. Орет:

- Руки убрал живо!

- Да я посмотреть! - оправдывается Женя под общий смех ребят. - Я б денег тебе дал! Много!

- Денег я не видел, - строго говорит дед. - Только руки твои видел.

- Ладно, дед, замолк уже! - говорит Антон. - Пошел-пошел!

Дед уходит. Ребята продолжают пить. Серега подходит к девушке на соседней скамье и начинает перебирать ее волосы. Девушка сначала огрызается, потом жалобно уговаривает его перестать.

Вместе выходим в Калашникове.

В тамбуре за руку Жени цепляется какой-то мужик в джинсовой куртке:

- Парни, где милиция?

- Вот милиция, - Женя показывает на совершенно пьяного Антона. - Чего тебе?

- Багратян раздел меня. Снял все, часы, деньги. Фамилия: Ба-гра-тян. Там! - мужик машет рукой в сторону соседнего вагона.

- Иди проспись! - орет на него Антон, выпучив глаза. Парни хохочут, ссыпаются со ступенек. Платформы в Калашниково нет, и Антон помогает Вале спуститься: на 10-сантиметровых шпильках самой с электрички не слезть. Электричка дергается, отъезжает.

Станция Калашниково
231 км от Москвы, 419 км от Санкт-Петербурга
 

«21.03. «Сапсан» прошел», - говорит Ваня в рацию. «Еще парочка, и можно идти спать», - говорит он нам.

Ваня - «цербер». То есть человек, который охраняет «Сапсан».

«Цербером» быть непросто. «Церберов» все ненавидят. Не за то, что они охраняют «птичку». А за то, что их зарплата вопиюще не соответствует уровню дохода местных жителей. «Цербер» получает 1300 в сутки. «То есть я работаю 15 на 15 и за две недели спокойно делаю 20 штук, - говорит Ваня. - Ну где бы я еще такие деньги заработал?»

Ваня родом из Тамбова. Армия, потом работал охранником за 10 тысяч в месяц, потом повезло: завербовался в Москву, а оттуда его и отправили в Калашниково - охранять «Сапсан».

«Работа не то чтобы сильно сложная, но муторная, - рассказывает Ваня. - Пропускаешь каждую «птичку», передаешь время ее прохождения по рации следующему посту. И наблюдаешь за обстановкой до и во время прохода. Камни у нас не кидали пока, а вот бегать перед поездом пытались. Нужно задержать силой или убедить подождать, пока поезд пройдет».

Живут «церберы» тут же, на станции - в вагоне на запасных путях. Электричества в вагоне нет, воды тоже. К комарам «вроде привыкли». Мыться «церберы» ходят в калашниковскую баню. Кипяточек - «ролтон развести» - им наливают девочки-кассиры на станции.

Но это еще ничего. Завтра Ивану предстоит дежурить в Левошинке: «Вот там вообще п...ц. Не то что спать - присесть негде». Вообще-то в Левошинке Ваня дежурить не должен. Но «мы с ребятами станциями меняемся, чтоб им не так тяжело». Всего на Калашниково и Левошинку приходится пять «церберов». Двое из них местные, и график у них 2 на 2, «как у нормальных».

- А мне пятнадцать дней помучиться - и домой, - улыбается Ваня.
Дома его, впрочем, никто не ждет. Жены и детей у него нет.

- Я еще сам не решил, зачем мне эти деньги, - признается Ваня. - Работа - роскошь, от нее не отказываются. Может, потом путешественником буду. Вот в прошлом году я ездил в Украину, к морю. Понравилось, можно и еще. И Питер я ни разу не видел. Там, что ли, правда в белые ночи девушки в солнечных очках ходят?
Из станции выходит кассирша Ульяна. Молча отсыпает «церберу» семечек. Становятся рядом, начинают щелкать.

- Что, жалуешься? - спрашивает Ульяна «цербера». - Грех тебе жаловаться, морда ты наетая!
Оба смеются.

Ульяна живет в деревне Гриствянка, которой нет ни на одной карте, кроме военных. И каждый день она «топает» 11 километров до станции и 11 километров обратно.

«Зато какой фитнес, девочки, - щурится Уля. - Зимой еще весила 104, а сейчас уже 73, красота».

Вообще-то у Ули есть целых два образования. Среднее - «Экономический работник лесной отрасли» и высшее - «Социально-культурный работник». Но оказалось, что кассиршей работать выгоднее.

- Искала и в Твери, и в Калашникове, и в Лихославле. ТЮЗы, ДК, концертные залы. Потолок моей специальности - 5 тысяч, - говорит Уля насмешливо и зло. - Была открыта вакансия режиссера в Тверском драматическом. 4300 в месяц. В Калашникове в ДК мне говорят: «Больше 5 не поднимешься ни при каком раскладе». Я спрашиваю: «Совмещать можно?» Ах нет? Ну и до свидания!

Работая кассиром, Уля получает «почти 12». И хотя пытается убедить себя, что работа хорошая и «необидно», чего там - обидно, конечно.

«Я ведь осознано шла на эту специальность - «Социально-культурный работник». Шесть лет учебы, хороший диплом. Книг сколько прочитала. А оказалось, кассиры стране нужнее, - смеется Уля. - А вообще на следующий год я попробую во ВГИК на сценарный пробиться».

Еще из вариантов трудоустройства в радиусе 11 километров от Улиного дома есть лесопилка и электроламповый завод. «Его долго финансировало Минобороны, потому что оборудование под изготовление лампочек легко переделать под изготовление гранат. Но недавно завод выкупил один человек. И творит там теперь, что хочет. Себя не уважать - там работать».

В Калашникове живет 4700 человек. «Вообще местные живут огородами, - объясняет Ваня. - Еще лес валят - кто по лицензии, кто на сторону. Ну и браконьерствуют, то есть охотятся. Вы не думайте, они не для понтов, ни шкуру на стену, ни тушку на рынок. Просто один лось - это 100 килограммов мяса. Это типа на зиму семью обеспечить».

Еще в лесах вокруг Калашникова водятся кабаны, медведи и даже рыси. «Бабка из Федоськина два года назад пошла по грибы. И пропала, - пугает нас Уля. - Нашли объеденную. А головы так и не нашли». А зимой - редко, но бывает - пролетают полярные совы.

Еще реже, чем сов, здесь можно увидеть только местных милиционеров. «Сегодня двое по перрону шли, - рассказывает Уля. - Так девчонки все из касс выбежали - посмотреть».

До главной площади от станции доходим за пять минут. Пара лавочек, травяной газон.

И точно такой же Ленин, как в Редкине.

Местные объясняют, что не точно такой же. На груди у калашниковского виднеется шрам от сварки. Месяц назад местный парень решил сдать вождя на цветмет.

- Отпилил верхнюю часть, а она и грохнулась на него, - рассказывает поддатая Алена, держа на руках двухлетнюю племянницу-именинницу (празднуется ее день рождения). - Так Ленин порвал ему живот и селезенку. До сих пор в больнице в Твери мальчик лежит. А Ленина только пару дней  назад как  приварили и серебрянкой подкрасили.

До этого нижняя часть вождя три недели стояла, прикрытая простынкой.

Дальше - Дворец культуры имени того же Ленина. У каждой колонны угнездилась компания. Густо накрашенные девочки обмахиваются березовыми вениками: комары.

Подходы к ДК густо усыпаны уже пустыми бутылками. У калашниковской молодежи есть еще одно развлечение - «горящие карты». Это когда проигравший в «дурака» должен поджечь какой-нибудь дом.

«Зато теперь пожарная часть Калашникова чуть ли не самая профессиональная в области», - говорит Уля.

Дальше - школа (зданию 120 лет), затем - училище, «поновее» - 75. И - пожарище от сгоревшей больницы, заросшее фиолетовыми цветами. Уля рассказывает, что каждые выборы здесь начинаются с того, что больницу обещают отстроить заново. Но дальше фундамента дело пока не продвинулось. И из Калашникова едут лечиться в Тверь - за 64 километра.

Напротив руин больницы - амбулатория. Здесь можно получить скорую медицинскую помощь. Перегнувшись через забор, смеются две нянечки в белых платочках. Тут же топчется бабушка - Галина Михайловна, 73 года. Галина Михайловна услышала, что в амбулатории скоро откроют дом престарелых, и пришла «встать в очередь»:

«Одинокая я, немощная, заботиться обо мне некому, так я к вам пойду. Вот только картошку докопаю и сразу пойду».

Калашниково заканчивается. Начинается лесная дорога, которая, по словам Ули, вскоре перейдет в «непролазное месиво». Уле пора обратно на станцию, а нам предстоит пройти семь километров до деревни Бухалово.

Пытаемся дать Уле наши телефоны: чтобы было где остановиться, когда приедет поступать во ВГИК. Уля телефоны брать не хочет:

- Обойдусь. И знаете, мне нечего делать в вашей Москве. Там надо просить, заискивать, быть обязанной. По телевизору: «связи, связи, связи...» Я, наверное, слишком гордая. Я хочу здесь хозяйкой, в своем хуторе. Чтобы и дом на солнечных батареях, и канализация, лошади, и собаки, и машина-внедорожник. Я знаю, что для этого нужно много работать.

- Я много работаю. Мне 26, и я все время работаю, - говорит Уля. - Но, наверное, чтобы сбылось, надо жить в другой стране.

Затем Уля подробно объясняет, что, если встретим медведя, надо «взять палку побольше, поднять руки и махать ими над головой - тогда он подумает, что перед ним большой зверь, и, наверное, уйдет». «Не кричите только, - говорит Уля. - зверей это очень раздражает». Уходит.

Елена Костюченко, специальный корреспондент «Новой Газеты»

Анна Артемьева, фото

Продолжение следует.